– Очень хорошо, – добавила я, – тогда начнем с первого условия; дайте мне провожатого, я пойду осматривать вашу обитель.

Нет и ещё раз нет, Жюльетта! – со страстным убеждением воскликнула эта вооруженная железной логикой женщина. – Нет, милая моя наперсница, я не сомневаюсь ни на йоту: когда мы умираем, мы умираем по-настоящему. И внутри и снаружи – бесследно и бесповоротно. Как только парки [Богини судьбы в греческой мифологии.] перережут тонкую нить, человеческое тело превратится в инертную массу, неспособную осуществлять те бесчисленные движения, которые все вместе составляют его жизнь. Мертвое тело уже не может перегонять кровь, дышать, переваривать пищу, думать и изрекать мысли и просто слова; говорят, что после смерти душа покидает тело, но сказать, что эта никому неведомая душа служит жизненным принципом – значит, вообще ничего не сказать, кроме того, что есть некая безвестная сила, которая может быть скрытым источником каких-то неуловимых движений. Нет ничего проще и естественнее, чем считать, что мёртвый человек – это бесчувственный и безнадежный труп, и нет ничего глупее, чем верить, что человек продолжает жить после своей смерти.

– Нет ничего проще, – вкрадчиво продолжал я, – чем разделаться с Тилсоном. Его жена самолюбива, вспыльчива и ревнива до крайности; узнав о его неверности, она непременно захочет отомстить ему, и я уже вижу, как через неделю Тилсон отправляется к праотцам.

– О, небо! – вскричал Сен-Фон, который в это время терся членом о кровоточащие ягодицы самой младшей и самой прелестной девочки. – Клянусь вам, вот этой достанется больше всех.

– Наши камеристки, – ответила я.

22) Выборы на все посты проводятся тайным голосованием; группировки, фракции, союзы строго запрещены. Выборными должностями являются следующие: президент, два исполнительных секретаря, цензоры, два смотрителя, в чьем ведении находятся серали, распорядитель, два доктора, два хирурга, акушер, начальник канцелярии, в чьем подчинении находятся писари, печатники, корректор и цензор, и, наконец, главный инспектор по членским карточкам.

Я написала следующий текст: «Дело исключительной важности требует вашего присутствия здесь. Дорогу вам укажет податель сей записки. Приезжайте как можно скорее».

Ла Риччу привлекла юная дева шестнадцати лет, прелестная как богиня Юности; он заставил ее испытать самые мерзкие и жестокие унижения и приказал изрубить на мелкие куски.

– Разумеется, нет.

Коварный злодей не преминул обласкать её и нежно поцеловать в губы и, прежде чем отдать в руки палача, совершил с ней акт содомии. Потом её привязали к колесу, и когда оно начало вращаться, послышались душераздирающие стоны и крики. Теперь Сен-Фона содомировали оба лакея по очереди, сам он обрабатывал зад Делькура и целовал наши с Пальмирой ягодицы, а руками тискал чьи-то оказавшиеся под боком прелести. Очень скоро нечеловеческий, возносившийся в небо крик нашей жертвы возвестил о том, как сильна её боль, и о том, что она страдала невероятно, вы можете судить хотя бы по такой детали: кровь струилась из тела наподобие мелкого дождика, разбрызгиваемого сильным ветром. Сен-Фон, желая довести дело до конца, приказал изменить композицию. На этот раз, в быстром темпе меняя партнерш, он содомировал четверых моих лесбиянок, а остальные участники, включая Дель-кура, образовали новые живописные группы для услаждения его взора. Шипы барабана добрались до нервов, и жертва, захлебнувшись криком, лишилась чувств; как раз в этот момент Сен-Фон, утомленный всеми ужасами и жестокостями, сбросил, наконец, свое семя в роскошную задницу Пальмиры; испытывая оргазм, он лобзал зад Делькура, одной рукой стискивал ягодицы Монтальм, другой – мои и наблюдал, как один из лакеев содомирует Блезину на полу возле смертоносного колеса; кроме того, его хлестала розгами Делия и одновременно сосала ему язык, чтобы ускорить извержение.

И тотчас моё семя пролилось на её губы, нос и попало даже в глаза. Отдохнув, мы продолжили путь.

– О дитя, какую чушь вы несете! – не выдержала я. – Все это голая софистика и признак вашей слабости. Неужели вы хотите сказать, что если кто-то не дает вам наслаждаться радостями жизни, дарованными природой, вы, вместо того, чтобы прекратить это безобразие, должны удвоить тяжесть цепей, которые он надел на вас? Ах, Онорина, будьте же тверды и благоразумны и разорвите эти унизительные цепи. Ведь все это следствие моды и эгоистической политики, так что же вы видите в этом хорошего, скажите на милость? Презрите их, прокляните их, наплюйте на них в конце концов – лучшего они не заслуживают. В этом мире красивая женщина не должна молиться иному богу, кроме удовольствия; не должна иметь иных физических обязанностей, кроме как принимать восхищенное поклонение; не должна обладать иными добродетелями, кроме желания плотских утех, иными моральными обязательствами, кроме как следовать властному зову своих желаний. Прежде всего вам надо завести себе ребёнка, – и неважно, кто бросит семя в ваше чрево, – чтобы сохранить контроль за состоянием своего супруга. После этого мы попотчуем вашего идиота чашечкой волшебного бульона, затем мы обе – вы и я – погрузимся в сладостные волны самого жестокого и чудовищного удовольствия – удовольствия самого жестокого чудовищного сорта, потому что оно – самое приятное из всех, которые придуманы для нашего наслаждения и наслаждаться которыми мы созданы; жестокого и чудовищного удовольствия, которого вы не можете лишить себя без того, чтобы в один прекрасный день вас не призвали за это к ответу перед судом Разума и Природы.

– Пока не пойдет кровь, милые дамы, да, пока не брызнет кровь из ваших прекрасных тел. Я никогда не даю никаких сведений, пока не будет выполнено это, в сущности безобидное, требование. Кроме того, ваша кровь будет нужна мне для гадания, причем это должна быть свежая кровь после флагелляции.

– Мадам, – заговорила Элиза, – в самой глубине моего сердца живет надежда; не знаю почему, но ваши прежние наставления успокаивают меня. Вы же сами часто говорили, что, согласно вечным законам Природы, зло всегда торжествует, а добродетель терпит поражение, и я верю в этот незыблемый закон; я верю, любимая госпожа моя, что мы избежим несчастья.

Мадам Дювержье была ещё в постели. Зайдя в свою комнату, каждая из нас нашла десять луидоров и совершенно новую одежду, гораздо роскошнее той, что мы потеряли.

– Мне наплевать на то, что думают другие, я собираюсь получить удовольствие от осквернения этой самой священной мистерии христианства именно в это время года, на которое выпадает один из самых великих христианских праздников.

– Разумеется, она станет моей жертвой, об этом даже и спрашивать не стоит: по-иному я со своими женами не поступал.