И, наконец, самое главное и последнее: настоящий огонь не оказывает воздействия на дух, следовательно, адский огонь также не может на него воздействовать. Сказать, что Бог может сделать так, что материальный огонь будет воздействовать на духовные субстанции, точно так же, как он заставляет их жить и существовать без всякого питания, как заставляет огонь гореть без топлива, – это значит прибегнуть к невероятным предположениям, которые находят подтверждение только в выдумках теологов и которые, стало быть, доказывают лишь тупость и порочность.

В этот момент появились наши наперсницы, и я должна описать их.

– В таком случае давайте окунемся в них, ибо предложение ваше совпадает с моим настроением, – сказал Сен-Фон. – Меня снова возбуждают эти две парочки, и то, что я хотел бы с ними сделать, превосходит моё воображение. Правда, я пребываю в нерешительности относительно конкретных деталей.

– Но если эта правда неприятна?

Тогда Корнаро довольно грубо ухватил меня за ягодицы, притянул к себе и приподнял над полом.

Клетки располагались по периметру двора, в котором росли высокие кипарисы, и сочившийся сквозь густую листву мрачный зеленоватый свет придавал всему окружающему кладбищенский вид. В центре двора стоял деревянный крест, обитый с одной стороны торчавшими гвоздями, к нему привязывал свои жертвы порочный Весполи. Нас с почтительным видом сопровождали четверо тюремщиков с дубинками, утыканными на конце шипами, один удар которых мог бы свалить с ног быка. Весполи привык к этим молчаливым свидетелям своих забав и не испытывал в их присутствии никакого смущения; он велел двоим из них встать возле нашей скамьи на всякий случай, а двое других должны были выпускать из клеток предметы наслаждения коменданта.

– Продолжайте, прошу вас.

В некоторых провинциях Греции, где, в отличие от Спарты, адюльтер не разрешался, безнаказанно убить изменницу мог любой человек.

Киджи немедленно поднялся и пошел сделать необходимые распоряжения. Местом казни был избран маленький сад, окруженный густыми кипарисами и примыкавший к будуару Олимпии, и мы начали ласкать и возбуждать друг друга в ожидании необычного зрелища. Киджи и Олимпия были хорошо и давно знакомы, а Браччиани до этого дня не имел никаких дел с моей подругой, мне же были незнакомы оба мужчины. Поэтому княгиня взяла на себя труд сделать первые шаги: она сама раздела меня и, обнаженную, начала так и эдак поворачивать перед восхищенными поклонниками, потом они набросились на меня, но чисто в итальянском духе, то есть единственным объектом их внимания стал мой зад; они целовали и облизывали его, нежно щекотали и обсасывали отверстие, это продолжалось довольно долго, но они все никак не могли насытиться и вели себя так, будто забыли, что перед ними женщина. Только четверть часа спустя установилось некое подобие порядка. Браччиани слился с Олимпией, которая к этому времени также разделась, а я сделалась добычей Киджи.

– Разрежь его пополам, – подсказала Клервиль, видя мою бесплодную возню, – другого выхода нет.

– Чистейший мед, мой повелитель, чистейший мед. Я ни разу не пробовала ничего подобного.